Меган Харт Грязная любовь 22 страница

Предыдущая891011121314151617181920212223Следующая

– Я не виню тебя, Чад. Ты тоже себя не вини, пожалуйста. Ты был еще ребенок. Тебе было всего шестнадцать.

– А тебе – всего восемнадцать.

– Теперь мы уже взрослые. А он мертв.

– Я до сих пор не могу заглушить в себе чувство вины за то, что обрадовался, когда узнал. Отец позвонил, чтобы сказать мне, что Эндрю убил себя, а я сначала засмеялся.

Я этого не знала.

– О, Чад…

Он пожал плечами:

– Мне нужно было тогда прийти домой.

– И что бы ты смог изменить? Она все равно превратила мою жизнь в ад. – Я покачала головой. – Но знаешь, мы оба через это прошли, и теперь посмотри на нас. У нас отличная работа. У нас есть свои дома. У нас есть жизнь. У тебя есть Люк. Мы сделали это, Чад. Мы неплохо живем.

– Мы? – мягко спросил он. – И ты?

– Я пытаюсь, – ответила я. – Я правда пытаюсь.

– Я тоже.

То, что меня понял человек, который знал, в каком аду я жила, принесло мне гораздо больше пользы, чем дюжина психоаналитиков. Мы оба выжили в том доме и перестрадали то, что происходило в его стенах.

– Он мог заставить маму смеяться, – сказала я чуть погодя. – А когда она смеялась, она любила всех нас так же сильно, как любила его.

– Да, – согласился Чад. – Думаю, за это его тоже можно простить.

И впервые я подумала, что, пожалуй, и вправду можно.

На кладбище я поехала с цветами. Лилии для отцовской могилы и васильки для могилы брата. Моя мать похоронила их рядом. Оба холмика были покрыты мягкой, ухоженной травой. На надгробиях выгравированы имена, даты рождения и смерти. На отцовской была надпись «любимый муж и отец». На камне Эндрю – «любимый сын и брат». Я встала на колени, положила на камни руки и чуть задрожала от внезапного порыва ветра.

Я попыталась молиться, но у меня это не получилось. Я перебирала пальцами четки, но мысли мои блуждали совсем в другом месте. Наконец я отложила четки в сторону и, сев на траву, заплакала. Слезы сами собой наполняли мои глаза и медленно текли по щекам.

Я не присутствовала на погребальной службе ни одного из них. Меня не просили сказать последнее слово. Теперь, видя перед собой мраморные плиты и букет увядающих цветов на ветру, я чувствовала потребность сказать то, в чем отказывала себе слишком долго. Я сказала отцу, что любила его и что прощаю за то, что он предпочел мне выпивку и отчуждение. Это были не просто слова – я облекла в них то, что было у меня на сердце.

Слова дались мне нелегко – как и все в этом мире, – и, когда я закончила говорить, некоторое время сидела молча, стараясь вспомнить все хорошее, что было. За что могла цепляться, переживая то плохое, что меня окружало.

Затем я заговорила вновь:



– Именно ты, Эндрю, научил меня находить Большую Медведицу, когда мне было шесть лет. Тогда я впервые взглянула в ночное небо и нашла в нем то, что еще можно было считать. Именно ты открыл для меня красоту неба и звезд.

Листья на деревьях, окружавших кладбище, уже начинающие желтеть и краснеть, о чем-то шелестели на ветру. Я не думала о том, что за этим кроется нечто мистическое. Например, что это трепещут крылья ангела или что мой брат вернулся на миг из царства мертвых, чтобы услышать мое прощение, – для этого я была слишком практична. Я наблюдала за рябью листвы, любовалась богатством и яркостью осенних красок листьев, которые, впрочем, предвещали гибель. Утешала меня только мысль, что весной будут новые листья. Жизнь возродится снова.

Вот чего и я хотела – снова возродиться. Сидя рядом с могилами моего отца и брата – двух людей, оказавших самое сильное влияние на мою жизнь, я надеялась, что мне это удастся. Снова возродиться к жизни. Устроить себе новую весну.

Я хотела, чтобы что-нибудь произошло. Например, чтобы небеса разверзлись или откуда-то из глубины земли появилась рука и схватила меня. Но ничего такого не случилось. Только продолжал дуть ветер, и я начала клацать зубами.

Правда, чувствовала я себя лучше. Я взглянула в лицо демонам и осталась жива. Куда уж больше…

Я встала и отряхнула юбку от травинок. Поправила цветы, чтобы выглядели красивее. Выдернула сорняки, начавшие разрастаться по углам надгробий. Провела пальцем по оттискам их имен и подумала, до чего буквы бессильны описать жизни тех двух мужчин, чьи тела покоились в могилах.

– Он любил британские комедии, – громко сказала я, задержавшись на имени отца. – Он любил ирландскую музыку. Он пользовался одеколоном «Олд Спайс» и любил рыбачить, и всегда съедал то, что наловил. Он родился в Нью-Йорке, но покинул его в трехлетнем возрасте и никогда туда не возвращался.

Их было больше – воспоминаний о моем отце. Последние слова о нем – это лучшее, что я смогла сказать. Об Эндрю говорить было тяжелее, но, возможно, воспоминание о звездах подсказало мне путь.

– Он играл с нами в игры, хотя давно уже их перерос. Он научил меня ездить на велосипеде без рук. Он первый придумал историю о Принцессе-бродяжке. – Я продолжала говорить, не заботясь о том, что, глядя на меня со стороны, можно было подумать, будто я спятила, раз говорю с могилой. Я снова заплакала, хотя в этот раз не так надрывно. Слезы намочили ворот моего свитера, и мне стало холодно. – Он был моим братом, и я любила его. Даже когда ненавидела то, что он делал.

То, чего я ожидала, наконец-то произошло, хотя и без должного драматизма, – не было ни хора ангелов с небес, ни какой-нибудь страшной сцены из дешевого ужастика. Просто меня отпустило. Нет, ушло не все и не сразу, но осенний воздух словно посвежел, когда я сделала глубокий вдох. Я вытерла лицо, вздохнула в последний раз и ушла.

Просить прощения лучше с даром подношения, чтобы легче его получить. Моим даром стали шоколадные эклеры и термос с кофе вместо пойла, которым нас обычно потчевали в комнате для отдыха. Я постучала в дверь Марси и в качестве белого флага сначала просунула ярко-розовую коробку, оповещающую о содержащихся в ней лакомствах.

Марси подняла голову и улыбнулась чуть натянуто:

– Элли. Привет. Входи.

Обычно она влетала ко мне в офис и плюхалась в кресло. Я не могла быть такой раскованной, как она, но подтолкнула коробку в ее направлении:

– Это тебе.

Она наклонилась, чтобы понюхать коробку, а затем содрала ленту наманикюренным ногтем.

– Ах, блин. Ну ты и стерва! Я ведь на паршивой диете…

Услышав про стерву, я тут же поняла, что мы снова друзья. В устах Марси такие слова звучали почти любовно. Я подняла термос:

– И еще хороший кофе.

– О боже, я люблю тебя. – Она крутанулась в своем кресле, схватила с полки кружку и протянула ее мне. – Кофеин вроде как препятствует снижению веса, но хрен пойми как.

Я принесла с собой свою кружку и наполнила обе.

– А он не вызывает кайф?

Марси сначала посмотрела на меня непонимающе, а потом засмеялась:

– Всяко может быть.

Мы подняли наши кружки. Марси вытащила для нас обеих по эклеру. Она тут же откусила кусочек и громко и долго стонала от удовольствия, так что я даже засмеялась. Я последовала ее примеру и постаралась изобразить что-то подобное ее восклицанию. Вместе мы поглощали пирожные, запивая их крепким кофе.

– Марси, – сказала я, когда первый голод был утолен. – Прости меня.

Она махнула рукой:

– Да ладно, расслабься. Я в курсе, что слишком много болтаю. Все нормально.

– Нет. Ты пыталась быть мне другом, а я этого не оценила. Извини.

– Да перестань ты уже! – воскликнула Марси.

– Черт, Марси! Я хочу извиниться. Дай мне закончить, пожалуйста.

Она засмеялась, но кивнула:

– Ладно, валяй. Я была трещоткой, а ты поганкой. Мы в расчете?

– В расчете. – Я откинулась в кресле. – Мне не хватало твоих сплетен.

Она хлопнула в ладоши.

– Кстати, у меня для тебя кое-что есть.

Это «кое-что» растянулось на полчаса. Мы, вместо того чтобы работать, хихикали, делясь соображениями о новом парне из отдела корреспонденции. Марси утверждала, что он подрабатывает стриптизером. Я его не замечала.

– Что значит «не замечала»? – возмутилась Марси. – Ты что – слепая? Мертвая? Или забыла, что ты – женщина?

– Я думала, что ты собираешься замуж, – заметила я.

– Да. Но я собираюсь замуж, а не в могилу. Что такого в том, чтобы смотреть по сторонам? – Она помолчала. – Хотя Уэйну об этом, наверное, лучше не знать.

– Само собой.

Марси отломила шоколадную глазурь с эклера и слизнула ее с пальца.

– Ну и как ты поживаешь? Не считая того, что соблазняешь меня ужасно вкусными пирожными, чтобы я растолстела и не влезла в свое свадебное платье.

– Нормально. – Я взяла еще один эклер и откусила кусочек. По моим пальцам заструился желтый крем, и я его слизнула.

– Ну ладно.

Я сделала вид, будто не замечаю, что она вдруг умолкла, но через некоторое время все-таки сдалась.

– У меня все нормально, Марси, правда. Но Дэну я не звонила.

Марси запустила в меня скомканной салфеткой.

– Почему нет? Позвони ему!

– Поздно, – сказала я. – Просто иногда не все получается так, как хотелось бы, вот и все.

– Откуда ты знаешь, если ты ему не звонила?

Я слизнула шоколад, взглянула на выражение искреннего участия на лице Марси и подумала о том дне, когда она сказала мне, что видела Дэна в городе.

– Что конкретно сказал Дэн, когда ты его встретила?

– Что вы разошлись.

Я что-то промычала в ответ.

– Он был один?

Марси ответила не сразу, затем небрежно пожала плечами. Слишком небрежно.

– Нет. Но это ничего не значит.

– Мне жаль тебя разочаровывать, но это имеет значение.

– Ничего подобного, Элли. Он был с девушкой, но я тебе точно говорю, что он с таким же успехом мог бы быть один.

Я вытерла пальцы салфеткой и обхватила кружку с кофе, чтобы их согреть.

– Не надо щадить мои чувства. Мы с Дэном разошлись. Он имеет право встречаться с кем угодно и когда угодно.

– Но только без тебя ему так плохо, – сказала Марси с озорным огоньком в глазах. – Элли, позвони ему.

– Я не могу, Марси.

Она вздохнула и вскинула вверх руки.

– Ладно, ладно, молчу. Ты мне здесь нужна – мне нужно с кем-то говорить! Кроме тебя, меня больше никто не понимает.

– Я единственная счастливица?

Я собрала мусор, выкинула его в мусорку, затем взяла свою кружку и термос. Эклеры оставила Марси.

– Ты мне нравишься, – серьезно сказала Марси. – Это что-нибудь да значит.

Я сжала ее плечо.

– Ты мне тоже нравишься, Марси. Приятно иметь на работе друга.

Мы улыбнулись друг другу. Я подтолкнула к ней коробку.

– Это твое, – сказала я и покинул ее кабинет.

Эпитеты, которыми она меня наградила, было слышно даже из коридора.

Глава 20

Моя улица напоминала сцену из криминального телешоу: красно-синие мигалки полицейской машины и более резкий красный свет «скорой помощи». Я ускорила шаг, пробегая глазами по окнам миссис Пиз, но у нее, как обычно в это время, горел свет в гостиной, хотя в сравнении с ярким светом машин, заливавшим улицу, он казался тусклым.

Я вприпрыжку одолела ее ступеньки и постучала в дверь. Миссис Пиз немедленно открыла, и я увидела ее встревоженное лицо. Ее лицо немного разгладилось, когда она меня увидела и развела руки. Я позволила ей себя обнять, чувствуя облегчение оттого, что с ней все в порядке.

– Ах, Элли, значит, это не у тебя.

– Нет, миссис Пиз. Я думала, что-то у вас стряслось. – Я осмотрела ее. – «Скорая» стоит прямо напротив вашего дома, и я так встревожилась.

– Они приехали примерно сорок минут назад и стали стучать к вам в дверь, – сказала она.

– Ко мне? – Я повернулась в сторону улицы. Ни у полицейской машины, ни у «скорой» не было ни души. – Вы уверены?

Миссис Пиз кивнула.

– Они стучали и стучали, но вас, видимо, не было дома. Должно быть, они в доме миссис Осли.

Мой желудок ухнул куда-то вниз.

– Гевин.

– О, я надеюсь, нет! – воскликнула миссис Пиз.

Мы недолго терялись в догадках. Дверь дома миссис Осли открылась, и из нее показались санитары с каталкой. Выступающее под простыней тело могло принадлежать кому угодно, но белое лицо было лицом Гевина. Миссис Пиз издала негромкий, полный сострадания вздох, резанувший мне уши. Она сжала мою руку своей мягкой рукой с прозрачной кожей.

– Бедный мальчик. Надеюсь, с ним все будет в порядке.

На пороге возникла миссис Осли, рядом с ней Дэннис. В руках у нее было несколько бумажных полотенец, на лице – следы слез. Дэннис не переставая похлопывал ее по спине. Спустя секунду на веранде возник полицейский – тот самый, который при мне привез Гевина домой, – и тоже смотрел за тем, как подростка погружают в машину скорой помощи.

Они стали о чем-то переговариваться, но голоса их звучали невнятно, и я не могла разобрать, что именно они обсуждают. Впрочем, можно было предположить, что речь идет о том, чтобы отправиться с Гевином в госпиталь. Миссис Осли покачала головой. Дэннис сказал что-то копу. Тот пожал плечами и убрал блокнот и ручку. Почти сразу миссис Осли залезла в «скорую», и та тронулась.

– Надеюсь, с ним все будет в порядке, – повторила стоящая рядом со мной миссис Пиз.

– Я тоже на это надеюсь.

Мы с ней стояли до тех пор, пока «скорая», с включенной мигалкой, но без сирены, не скрылась из вида, затем миссис Пиз пригласила меня выпить чай с печеньем, и я приняла приглашение. Мы болтали о рецептах и предстоящем сезоне отпусков, но мысленно я продолжала видеть каталку и белое лицо.

Я набралась храбрости и спустя несколько дней постучала в дверь дома миссис Осли. Она открыла дверь. Если она и была удручена горем все эти дни, то внешне это никак на ней не отразилось. Прическа и макияж были безупречны. На ней был симпатичный рабочий костюм изо льна и модные туфли. Я вспомнила, что не знаю, кем она работает.

– Что вам нужно? – спросила миссис Осли, а я понадеялась, что, чем бы она ни занималась, это не связано с клиентской службой.

– Я пришла спросить, как дела у Гевина.

Миссис Осли приподняла подбородок и скрестила руки.

– С ним все в порядке. Спасибо за заботу.

– Ясно. Если вам нужна моя помощь – пожалуйста, обращайтесь.

Кажется, она немножко опешила. Но если и так, то скрыла свое замешательство, фыркнув:

– Подозреваю, вам хотелось бы узнать, что случилось.

– Миссис Осли, – мягко сказала я, – знаю, что у Гевина были некоторые проблемы. Он наносил себе порезы. Думаю, я догадываюсь, что могло произойти.

Кровь отхлынула от ее лица.

– Не смейте меня винить!

Я вскинула руки, успокаивая ее.

– Я вовсе вас не виню…

– Потому что если вы знали об этом, – распалялась она, – то были обязаны что-нибудь сделать! Сказать что-нибудь! Вам следовало… следовало…

Она что-то еще пробормотала и умолкла. Я тоже молчала, и на ее веранде воцарилась тишина. Я вспомнила слова своей матери о том, что проще винить кого-нибудь другого, чем себя самого. Мои плечи были достаточно широки для того, чтобы выдержать обвинения миссис Осли, если от этого ей станет легче.

– Он сказал, – произнесла она после растянувшейся минуты, – что вы ничем таким не занимались.

Я кивнула, испытывая облегчение:

– Спасибо.

Она сухо кивнула и выглядела при этом так, словно от этого жеста у нее заболела шея. Но это уже был прогресс.

– Гевин в «Гроув». И пробудет там под наблюдением еще примерно две недели, а затем, если все пойдет хорошо, вернется домой.

«Гроув» была хорошая психиатрическая больница в соседнем городе. Известная и, соответственно, не из дешевых. Что бы ни произошло между Гевином и его матерью, она не поскупилась на его лечение.

– Я не хотела об этом знать, – отрывисто проговорила миссис Осли. – Без отца Гевина мне приходилось тяжело. Я надеялась, что присутствие в доме Дэнниса поможет.

Я не сделала попытки обнять ее или хотя бы пожать руку. Возможно, я сделала несколько важных шагов, избавляясь от призраков прошлого за эти последние недели, но еще не освободилась от всего, что тяготило, настолько, чтобы обниматься со всеми при любом случае. Я снова кивнула, надеюсь со значением, не ускользнувшим от миссис Осли.

– Виня себя, вы не поможете ему, миссис Осли, – сказала я. – Сейчас важно, что ему оказывают помощь и что после этого вы станете прислушиваться к его словам.

– Да. – Она потерла руки, словно ей было холодно. – Если хотите его навестить…

– Вы не станете возражать?

Она отреагировала не сразу, но все-таки кивнула, хотя и без улыбки на лице.

– Нет. Думаю, Гевин вам обрадуется.

– Тогда я обязательно его навещу.

Нам было что еще сказать друг другу, но ни миссис Осли, ни я не стали продолжать разговор. Между нами ненадолго воцарилась тишина. Я избавила нас обеих от неловкости, сославшись на дела. Она закрыла дверь раньше, чем я успела дойти до первой ступеньки.

Я пробыла у Гевина дольше, чем рассчитывала задержаться. Отправилась к нему после работы, прямо в час пик, но все равно приехала до того, как начали впускать навещающих. Но и ожидание, и сама поездка полностью себя оправдали. Мы говорили не много. Я не задавала вопросов ни по поводу бинтов на его запястьях, ни относительно новой прически. Я привезла ему сумку книг, которые он охотно взял, проявив при этом энтузиазм, который не наблюдался у него в последнее время, что мы виделись.

– Кстати, – сказал он, когда мы взяли с подноса автомата банки содовой и открыли их, – как продвигается покраска?

– Я закончила красить столовую и перекрасила кухню в цвет, который называется «весенняя зелень».

– Мисс Каванаг, – расплылся в улыбке Гевин, – вы становитесь похожей на Марту Стюарт из «Зеленой улицы».

Мы посмеялись над этим, а потом и расхохотались, когда я сказала ему, что миссис Пиз дает мне уроки по выпечке. Было приятно слышать его смех. Приятно смеяться самой.

Время прощаться настало быстро – программа его реабилитации предписывала ранний отход ко сну, и за этим строго следили. Гевин еще раз поблагодарил меня за книги, и наступила несколько неловкая пауза, потому что мы не знали, как попрощаться. Наконец Гевин протянул мне руку. Я протянула ему свою, и он крепко ее пожал. Держа мою руку, он перевернул ее, чтобы запястье было сверху. Взглянув на пересекавший его шрам, поднял на меня глаза.

– Но сейчас у вас все хорошо, правда? – Ему неплохо удалось скрыть тревогу. – Я хочу сказать… теперь все наладилось, да? После того…

Я кивнула, а затем притянула Гевина к себе и сделала то, что мне хотелось сделать все это время, – обняла его.

– Да, – сказала я, отпуская его. – После этого все наладилось. Теперь у меня все хорошо.

Я не солгала Гевину, но после его посещения мне захотелось выпить что-нибудь покрепче, чем содовая. Я нашла это в «Закланном ягненке», пофлиртовала с Джеком и легко отклонила его предложение отправиться к нему домой.

– Ты уверена? – Он сверкнул обаятельной улыбкой.

– Уверена.

Мы улыбнулись друг другу. Он обнял меня одной рукой, обходя, чтобы обслужить посетителей, но больше к этому не возвращался. Я съела свой поздний ужин, выпила три порции алкоголя и поиграла в какую-то видеоигру. Я подумала о четвертой порции спиртного, но, осознав, что не хочу напиваться, направилась к выходу, чувствуя себя лучше, чем предполагала.

Выходя, я столкнулась с Дэном. Он держал за талию девушку. Ей могло быть больше двадцати одного года, хотя по внешнему виду не скажешь. Она хихикала. Он улыбался ей, но, увидев меня, посерьезнел. Как в комедии ошибок, Джек вышел из дверей, протягивая мне свитер, который я забыла на стуле.

Все четверо остановились. Мужчины мерили друг друга взглядами. Я молчала. Спутница Дэна продолжала болтать. Затем Джек кивнул Дэну, тот кивнул в ответ, и оба сделали вид, будто меня не замечают. Я пожалела, что отказалась от четвертого захода.

Домой я возвращалась пешком. На это ушло много времени. Я стерла ноги и протрезвела, хотя и не до конца. Боль в пятках отвлекала меня, и, когда добралась до дома, я подумала, что, может быть, обойдется без слез.

У дома меня ждал Дэн – его силуэт выделялся на нижней ступеньке. Он отступил в сторону, позволяя мне пройти. Я вставила ключи в замок, и впервые дверь открылась как по волшебству.

– Даже не сказала: «Сезам, откройся!» – пробормотала я.

Я прошла в дом, Дэн вошел следом и встал рядом. Я закрыла дверь и направилась на кухню, рассчитывая опрокинуть в себя пару стаканов с водой, чтобы избежать возможного похмелья, по дороге сбрасывая сумку, пальто, ключи, словно оставляя после себя знаки, по которым можно будет найти дорогу назад. Подумав об этом, я негромко рассмеялась.

– Ты с ним трахнулась?

– Что?

Вопрос Дэна отбил всякую охоту смеяться. Я повернулась к нему. Комната закружилась у меня перед глазами, и я оперлась о дверной косяк, чтобы не упасть.

– Что ты сказал?

– Я спросил, не трахнулась ли ты с Джеком. Правильнее спросить – не трахаешься ли ты с ним?

Я протрезвела за считаные мгновения. Мы смотрели друг на друга, стоя в комнате, которая раньше казалась маленькой, а сейчас словно превратилась в разделяющий нас Большой каньон. Лицо Дэна было каменным, а мне стало дурно оттого, что он предположил самое худшее.

– Чем вызван твой вопрос? – Я повернулась к нему спиной и подошла к мойке. Первый стакан я уронила в металлическую раковину. Он разбился, а я порезала палец до крови.

– Я хочу знать, Элли. Так ты с ним трахнулась?

Я почувствовала его за спиной, но не обернулась. Включив кран, сложила ладонь ковшиком, набрала в нее воды и стала пить, невзирая на стекающую по ладони струйку крови. Дэн придвинулся ближе.

Я повернулась, с губ моих капала вода.

– Не думаю, что должна отвечать на твой вопрос, особенно памятуя о том, что сегодня вечером ты был не один. Но это не мое дело.

– Зато мое.

Он схватил меня за плечи. У меня мелькнула мысль, что он меня поцелует. А может, толкнет – уверенности не было. Я мгновенно и инстинктивно напряглась, заледенела. Дэн меня встряхнул. Один раз, второй.

– Это мое дело, Элли!

– Пусти меня!

– Сначала ответь!

– Зачем? Ты ведь уже сам все решил, верно? – повысила я голос. – Будь ты во мне уверен, не думал бы об этом. Не стал бы дожидаться меня, чтобы вытрясти ответ. Но ты уже вынес мне приговор, Дэн. Так зачем мне отвечать?

Дэн снова меня встряхнул, и в этот раз так сильно, что я клацнула зубами.

– Ответь мне, Элли! Ты была с ним сегодня? Или все это время? Ты с ним встречаешься? Поэтому порвала со мной? Из-за него?

– А тебе-то какое дело! – закричала я: дали о себе знать остатки алкоголя и вскипевшая во мне ярость.

– Потому что тебя люблю. – Его пальцы впились мне в кожу, причиняя боль. Затем он резко разжал руки, отпуская меня. Даже не просто отпуская, а отдергивая руки, точно обжегся. – Потому что я люблю тебя, Элли.

Дэн повернулся и зашагал из кухни.

Я не последовала за ним. Я смотрела, как он уходит. Потрясенная, стояла и смотрела ему в спину. Его слова продолжали отдаваться у меня в ушах.

– Ты не должен был… – выдавила я из себя, понимая, что говорю чушь, но мне больше ничего не шло в голову.

Он остановился и посмотрел на меня. Никогда я еще не видела лица, на котором было бы написано такое отчаяние, как у него. И в глазах его не было блеска.

– Но я влюбился, – сказал он. – А ты, Элли? Кто ты? Призрак? Ангел? Демон? Потому что ты не можешь быть настоящей.

Он произнес почти те же самые слова тогда, когда впервые благодаря его прикосновению я задрожала, почувствовав себя цельной. Колени у меня подогнулись, и я осела на пол, словно марионетка, у которой внезапно обрезали нити. Как сломанная кукла.

– Я настоящая, – прошептала я.

– Не для меня. Ты не позволяешь себе стать настоящей для меня.

Я опустила глаза на свою белую блузку с рдеющими на ней красными цветами – пятна крови от моего пореза. Алые, словно розы.

Меня затрясло. Волосы упали мне на лицо, разметались по плечам. Дэн не мог видеть мое лицо. Я не хотела, чтобы он его видел в эту минуту. Я даже не могла допустить мысли, чтобы он увидел мои слезы.

– Ты сегодня спала с ним?

В голосе Дэна слышалась настойчивость, хотя и едва заметная. Я покачала головой:

– Нет, Дэн, не спала.

Он вдруг оказался рядом со мной.

– Посмотри на меня.

Я подняла голову.

– Я люблю тебя, Элли.

– Нет, – сказала я, – не любишь.

– Да, Элли. Люблю.

Я затрясла головой. Слезы лились по моим щекам горячими ручейками, обжигая кожу, стекая по подбородку, шее, накапливаясь во впадинке у ее основания. Дэн взял меня за руки, словно не замечая, что они в крови.

– Почему ты не хочешь впустить меня в свою жизнь?

Жизнь – это всегда принятие решения, выбор. Движение вперед. Отступление. Прыжок. Полет. Падение. Удача. Падение.

Вера.

– Я хочу, – сказала я.

Меня заколотило сильнее, хотя я не чувствовала холода.

– Тогда сделай это. Все будет хорошо. Я обещаю тебе. – Он поднес мои ладони к своим губам и стал целовать пальцы, слизывая кровь. Очищая их.

И тут я поняла, что отрицаю правду, и она состоит в том, что благодаря Дэну я очистилась. Благодаря ему ко мне вернулось душевное спокойствие. Благодаря ему я чувствовала себя красивой. И что я не хотела бы его потерять.

– Обещаю, – повторил Дэн, и я поверила.

Я все ему рассказала.

Эндрю всегда был любимчиком матери. Думаю даже, что она хотела, чтобы он был ее единственным ребенком, так как нас с ним разделяло шесть лет и она никогда не скрывала, что я стала для нее «сюрпризом». Я хотя бы была избавлена от того, чтобы зваться «ошибкой», как однажды она отозвалась о Чаде, сидя со своими подружками за картами и сигаретами.

Эндрю был ее любимчик и заслуживал того, чтобы им быть. Умный, пользующийся популярностью. Учителя и тренеры обожали его, ученики восхищались им. Когда он перешел в старшие классы, девчонки сходили по нему с ума.

Мы с Чадом тоже его любили. Он был идеальный старший брат, никогда не прогонял, если мы следовали за ним по пятам. Он брал нас с собой, куда бы ни пошел. Играл с нами в игры, которые сам давно перерос: улика, трабл, уно, прятки, призрак на кладбище. Он уделял нам время, которое мог бы посвятить себе, и мы его обожествляли. Он успокаивающе действовал на нашу мать, которая то душила нас своей любовью, то вспыхивала как порох. Он перестал замечать отца, который с каждым годом стал выпивать чаще и больше.

Я связала неустойчивость материнского характера с пьянством отца только повзрослев, но тогда это уже не имело значения – к тому времени мы уже просто ко всему привыкли, и потому было проще ничего не замечать.

Все изменилось, когда Эндрю исполнилось двадцать один год. Он стал встречаться с друзьями и возвращаться в три утра пьяным, распевая во все горло и колотя в дверь. Я не знаю, употреблял ли он алкоголь до этого, тем более что в нашем доме он всегда мог его найти. Впрочем, я больше склонялась к мысли, что до двадцати одного года он не пил. Мы никогда не касались темы пьянства в нашем доме, игнорируя то, что следовало после.

Он стал плохо учиться, так и не получил диплом криминалиста, вернувшись домой за один семестр до окончания колледжа.

Эндрю полностью изменился. Он пил, принимал наркотики, крал деньги, чтобы их купить. Он перестал стричь волосы и бриться. Проткнул уши. Он больше не смешил нашу мать.

Изменился не только он сам, но и игры, в которые он стал играть.

Эндрю перестал обращать внимание на Чада, обзывая его девчонкой и педиком. Чад, который не мог дать сдачи хулиганам в школе, прятался за своей черной одеждой, карандашом для глаз и панк-музыкой. Но это мало ему помогало в тринадцать лет.

Мне было пятнадцать. Я выросла, обогнав в росте даже некоторых мальчиков из класса, забыла про пластинки для зубов, мое тело начало меняться, я стала неуклюжа, как все подростки. Эндрю говорил мне, что я красива, что он любит меня, и если я тоже буду любить его, то будет совсем хорошо.

Я любила Эндрю, и мне хотелось сделать ему приятное. Мне хотелось вернуть то, что мы делали в детстве, – ночевать в палатке на заднем дворе или ночь напролет слушать страшилки про монстров, которые он нам рассказывал.

Но Эндрю сам превратился в монстра. Он поклялся оберегать меня. Но от него самого защиты мне не было.

Я делала то, что он от меня просил, три года. Я надеялась, что однажды это прекратится и он станет таким, каким был прежде. Я напрасно надеялась. Он продолжал пить, не задерживался подолгу ни на одной работе, был зол на весь свет, хотя я не понимала почему. Бывало, он на несколько месяцев уезжал из дома, а когда возвращался с ввалившимися глазами, отпуская язвительные реплики по любому поводу, наша мать переворачивала весь дом, чтобы ему угодить.

Чад тоже подрос. Тона его макияжа стали более насыщенными, весь гардероб стал черным, музыка – громкой. Я перестала улыбаться. Помогал счет, особенно при еде. Кусочки пирога. Хлопья попкорна. Я скрывалась за щитом из жира и одежды, пряча красоту, которую начал замечать Эндрю и которая словно не давала ему покоя.

Никто не стал выяснять, почему я так изменилась.

Чад знал. Так же как и я знала, что на картинках журналов, которые он прятал у себя под матрасом, изображены голые мужчины, а не женщины. Мы об этом не говорили. Мы вообще с ним почти ни о чем не говорили. За завтраком мы садились друг напротив друга и в течение всех трех лет молча обменивались взглядами о тайнах, что мы скрывали, не смея заговорить об этом вслух.


7968297020546581.html
7968333247732116.html
    PR.RU™